Неверные слуги режима. Первые советские невозвращенцы. В 2 книгах. Книга 2. Третья эмигрция Владимир

У нас вы можете скачать книгу Неверные слуги режима. Первые советские невозвращенцы. В 2 книгах. Книга 2. Третья эмигрция Владимир в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Профессор Костицын скончался в году. Но интереснейшим и драматичнейшим периодом его жизни оказался компьенский этап. Среди костицынских товарищей по заключению оказались участники Белого движения, советские невозвращенцы, адвокаты, банкиры, ученые, инженеры, священники, врачи, литераторы и артисты. Всем, кому можно, автор дает любопытную психологическую характеристику, метко подмечает слабые и сильные стороны характера.

Компьенский лагерь был очень непохож на то, что мы привыкли понимать под лагерями. Сюда приходили письма, продуктовые и вещевые посылки от родственников. Здесь была огромная библиотека с французскими книгами. Силами заключенных был организован лагерный университет, ректором которого на протяжении полугода был Владимир Костицын. В Компьене существовала концертная зала и залы для лекций. Но судить о лагере нужно, разумеется, по судьбам сидельцев. Запертые за колючей проволокой, здесь общались между собой, рассказывали друг другу истории своих жизней художники Жак Милькин и Савелий Шлейфер, виолончелист Григорий Шварц, публицист Илья Бунаков-Фондаминский, генерал-антисемит Николай Голеевский, туркестанский общественный деятель Мустафа Чокаев, сменовеховец Сергей Чахотин, юрист Димитрий Одинец, мать Мария Елизавета Кузьмина-Караваева , инженер Игорь Кривошеин, адвокат Борис Гершуни.

Многие лагерники заслуживают целой биографической книги - некоторые ее уже удостоились. Но о большинстве некому было после войны и вспомнить: Поэтому воспоминания Костицына для исторической памяти спасительны.

Нельзя не сказать добрые слова и о составителе и редакторе книги — историке Владимире Генисе, который провел очень тщательную работу по собиранию и систематизации биографических сведений о еще очень малоизученной поре эмигрантской жизни Сразу скажем, что ему это удалось — он был личностью с сильной волей, но и жизненные потери оказались неизбежно огромными.

Итак, наш герой — математик и общественный деятель Владимир Александрович Костицын. Это были слова, обращенные к скончавшейся жене, и на фоне личной трагедии Костицын вспоминал совместно пережитое ими, годы эмиграции.

Эмиграции, ставшей невольной, потому что профессор хотел вернуться в СССР, но родина его отторгала. Он был советским патриотом, но слишком честным человеком, чтобы быть желанным в Москве. В середине прошлого года историк Владимир Генис опубликовал ту часть дневниковых записей Костицына, которые относились к девяти месяцам его заключения во французском лагере Компьень под Парижем, куда были свезены многие русские эмигранты, и не только они, с началом войны Германии против Советского Союза.

Впервые исследуется феномен советского невозвращенчества х - начала х гг. В числе героев повествования - члены семьи и ближайшего окружения наркома внешней торговли Л. Красина, руководители первых дипломатических миссий Н. Руднянский, кавалер Почетного революционного оружия В. Шейнман, теоретик продовольственного дела Н.

Орлов, создатель первого действующего тепловоза профессор Ю. Ярославский и многие другие. Книга иллюстрирована уникальными фотографиями и документами, снабжена аннотированным именным указателем на стр. А драма из книги Гениса не просто сочится — тут впору тряпку подкладывать. Одних — пулей, других — ядом, третьих — обвинениями в сотрудничестве с ними самими. Лубянка хорошо знала, какая у нее репутация, знала, что злые языки — страшнее пистолета.

Это первый том предполагаемого двухтомного документального исследования. Кто были эти люди? По данным названных мной ведомств, 80 человек работали в торгпредствах, 6 — в полпредствах, остальные — в заграничных представительствах разных хозяйственных учреждений. Причем из этих человек примерно 60 процентов обвинялись в растратах, взяточничестве, связях с инофирмами; примерно четверть — в связях с эмиграцией, иностранными разведками и антисоветскими партиями, а 10 процентов имели за границей какие-то родственные связи, из-за которых и отказались вернуться.

Уезжали, выдумывали всякие командировки, порой совершенно фантастические. Поэт Георгий Иванов выбил себе липовую командировку о том, что едет составлять репертуар государственных театров, хотя его жена писала, что в театре он ничего не понимал и театром не интересовался.

И таких было очень много. Ну, конечно, выезжали на лечение, и так далее. Да, это началось в году, и сначала возможность каждого такого выезда определяла ВЧК, разрешать или нет, а ВЧК никому не разрешала. Но благодаря Луначарскому кто-то умудрялся выехать, и все обращались с прошениями, что мы хотим уехать всего на месяц, на полгода, и мы верны, лояльны советской власти, неужто вы нам не доверяете.

А потом уезжали и не возвращались. И этих людей никто не считал, а это, наверное, десятки и десятки, если не сотни. Так все-таки, что же объединяло этих людей, что объединяло советских граждан, работавших в советских учреждениях за границей, в Европе, в некий круг лиц, которые отказывались вернуться?

Если после революции, после Гражданской войны, ежегодная численность официально зарегистрированных невозвращенцев — два, три, четыре, пять человек, то в году — первый скачок: Его, правда, вычистили в м году из партии, но, тем не менее, он был на дружеской ноге с Рыковым.

Квятковский знал всех и его знали все, и, вдруг, вызвали из Лондона в Москву и арестовали. Когда заграничные служащие узнали, что арестован сам Квятковский, что другой служащий АРКОСа приглашен в Москву и тоже арестован, тут же начался поток невозвращенцев.

Со скоростью пожара известие стало известно. Причем, невозвращенцы сразу появились не только в Англии, но и, например, в Германии. И это был первый пик. Потом произошло какое-то снижение их численности, поскольку спецы еще надеялись, что режим все-таки каким-то образом либерализуется, демократизируется, вроде бы победили Бухарин со Сталиным.

В году уже 75 человек отказались вернуться в СССР, в том числе 10 коммунистов. В году, только за первые 10 месяцев — человек. Россия ведь была на грани гражданской войны: Вот я начал говорить про й год. После того, как Секретариат ЦК рассмотрел вопрос о том, что человека стали невозвращенцами, было решено провести чистки по всем заграничным учреждениям.

Дан вообще считал, что в основе невозвращенчества — своекорыстие и безыдейность, личные интересы, чувство самосохранения. А Милюков полагал, что неправильно, несправедливо говорить так по отношению ко всем невозвращенцам, что попавший в опалу уже находился на подозрении у начальства как неблагонадежный. Человек работал до тех пор, пока верил, что его работа приносит какую-то пользу России.

А ведь там уже началась охота на ведьм. Материальные условия жизни в связи с коллективизацией и непосильной индустриализацией резко ухудшились, и начались поиски врагов: Спецы, вредители, шпионы, все эти бесчисленные процессы — Шахтинское дело, Промпартия, Союзное бюро меньшевиков и куча более мелких. По всем учреждениям, по всем наркоматам проходили чистки.

Человек приезжал и не знал, что его ждет: Но это я говорю, конечно, про спецов, а была еще и политическая эмиграция, которая возникла в году с трагикомической фигуры Якова Ивановича Бадьяна. Он, потом Жигулев Иринин со своими изданиями, потом, в м году, Беседовский. На крайне левом крае "советской" эмиграции стояли Троцкий с Мясниковым. Давайте, Владимир Леонидович, поговорим еще о каких-то драматических судьбах. Тех, которые, уехав на Запад, объявили себя вышедшими из партии, но через какое-то время вернулись на родину.

Вот, например, прапорщик Семашко, которого в году прочили в революционные диктаторы Петрограда. Его считали командиром Первого пулеметного запасного полка, который был пружиной в июльских событиях. После того, как выступление большевиков не удалось, Семашко хотели арестовать и разыскивали вместе с Лениным и Зиновьевым. Под чужой фамилией он скрывался в Чухловском уезде, где занимался переписью населения, а после Октября сразу приехал в Смольный. Его назначили комиссаром Генерального штаба, а потом — прапорщика!

Семашко хотели арестовать, но его спас Троцкий. Потом он состоял членом Реввоенсоветов Северного и Западного фронтов, й армии. Там его арестовал Особый отдел ВЧК: Троцкий снова его спас и добился реабилитации.

Но поскольку арестовали Семашко вместе с начальником штаба, армия оказалась фактически без командования. Киев сдали, Украину эвакуировали, а Семашко отправили руководить Уральским военным округом. Потом он командовал "образцовой" бригадой на Кавказском фронте, был дважды ранен, состоял "эмиссаром всех вооруженных сил Дальневосточной республики". И вот именно там он перешел на дипломатическую работу: Семашко работал секретарем, советником полпредства, но ему жутко не нравились склоки, зависть, интриги.

Семашко казалось, что партийная мораль очень сильно испортилась. В общем, ему много чего не нравилось, а тут еще ревизия: Он был расстроен, нервный стресс. Семашко решил выйти из партии, в которой состоял с года, и уехать куда-нибудь далеко. У него была жена, трое детей… Через какого-то дальнего родственника, который был присяжным поверенным в Риге, с помощью премьер-министра Латвии Мееровица, Семашко выправили польский паспорт, но вместо Данцига он уехал в Гамбург: Там он приобрел кусок земли под девственным лесом в отдаленном районе штата Сан-Пауло, построил себе домик и стал жить-поживать.

Но буквально уже через очень короткий промежуток времени Семашко понял, что ведет жизнь мещанина, обывателя, и что как же, он всю жизнь свою потратил на борьбу за советскую власть, и как же его товарищи: И это его мучило, мучило. Семашко написал своему приятелю, который жил в Риге, попросил зайти в полпредство и поговорить: Ведь он ничего плохого не делал, и, хотя ушел по-английски, не прощаясь, но ни с кем не связывался, не говорил никаких антисоветских вещей.

Он просит его простить, принять и позволить работать или сразу же расстрелять. Как его полное имя? Это украинская фамилия, юг Украины. Правда, мать у него была немка, как он пишет, а отец — поляк.

Братья жили в Либаве, отец — в Москве, преподавал немецкий язык. И что же Рига? А в Риге, конечно, его товарищу сказали, что пускай Семашко приезжает, мы его примем с распростертыми объятиями.

Причем на самом деле про него все забыли, и, когда пришла весть, что он хочет вернуться, его тут же исключили из партии, сказали, что хотя он уже механически выбыл, но мы его для порядка исключим. А Семашко радовался, как ребенок! Ему пришло еще письмо — якобы от коллеги Наркоминдела — о том, что Адам Яковлевич Семашко имеет право вернуться в Москву, никаких репрессий против него не будет предпринято. Единственное, что он должен будет понести дисциплинарное наказание в партийном порядке, и пускай возвращается.

Он переехал в Сан-Пауло, купил там маленький пансион. Ему нужно было выправить паспорт, чтобы уехать из Бразилии в Москву, а у него не было денег. Через какое-то время он собрал нужную сумму. Но паспорт оказался просроченным, его задержали в польском посольстве, а Семашко не терпелось, страшно хотелось в Москву, на родину.

Он попрощался с женой, с детьми, сказал, что как только устроюсь, я вас заберу, сел на пароход и с чужим паспортом на имя Густава Тоната отбыл в Берлин. Там его встретили радушно, посадили на поезд, а на пограничной станции уже ждали чекисты. Семашко арестовали и отправили на Лубянку. Он выдержал три голодовки — по неделе, говорил: Но чекисты выбрали третий вариант: Но еще вполне вегетарианское время, да? Да, это год. В году он написал о том, что хочет вернуться, в вернулся, и его приговорили к ти годам.

Соловки, и что же дальше? Он несколько раз подавал бумаги о пересмотре своего дела, но было принято решение, что амнистии Семашко не подлежит, мера социальной защиты изменена быть не может. В году его засунули в штрафной изолятор, якобы за плохое поведение, сроком на один год.

Там были адские условия, но Семашко оказался крепким парнем. Он выдержал и отсидел весь срок, все 10 лет.

По-моему, до октября го Иван Толстой: И что же, вышел? В году было сфабриковано дело о том, что на Соловках существовала фашистская организация, которая хотела насильственным способом ликвидировать советскую власть, 38 человек. И Семашко расстреляли в составе Соловецкого этапа в человек. Вот такая грустная история. Бразильский возвращенец, сам вернулся Любопытная судьба и у Шейнмана.

Я общался с его сыном, который, правда, мало что знал об отце. Кстати, благодаря профессору Ричарду Дэвису из Лидса, которому я глубоко благодарен, поскольку он всегда очень благожелательно ко мне относится и помогает, мне буквально две недели назад написал сын Александра Нагловского, который тоже был невозвращенцем.

В юности Нагловский учился в Александровском лицее. Он — сын генерала, одного из самых образованных в царской армии, который был воспитателем детей Великого князя Михаила Николаевича и участвовал в русско-турецкой войне. Этого Нагловского исключили из партии в году: Он с трудом выехал за границу, работал начальником судового отдела в Берлине и стал невозвращенцем в сентябре года.

Его сын пишет, что прочитал отрывок из моей книги, которую ему прислал Ричард Дэвис, и узнал много нового о своем отце и, главное, многое прояснилось в его собственной биографии, поскольку Нагловский и его жена, тоже коммунистка, разошлись. А сын Нагловского — очень интересный человек: Сейчас он в весьма почтенном возрасте: Но мы начали с Шейнмана.

Шейнман был многолетним членом Совета труда и обороны, председателем Госбанка с года, одно время — наркомом внутренней торговли СССР. Член партии с года, он общался с Лениным. Его все знали, и это была, в общем, достаточно крупная величина. С Сокольниковым, который состоял наркомом финансов, они не дружили. Шейнман несколько раз подавал в отставку: Но в году оппозиционер Сокольников был вынужден оставить пост наркома, и Шейнман взял реванш, снова вернулся в Госбанк.

Шейнман никогда не отличался крепким здоровьем, а тут эмиссии не хватало даже на текущие операции. Рудзутак писал Рыкову, что, вот, Шейнман ко мне пришел, расплакался, с ним была форменная истерика, говорил, что, если ему не разрешат увеличить объем эмиссии, закроет Госбанк, подаст в отставку. В году, летом, его отправили в Германию лечиться: Потом отпуск продлили до конца года.

Он лечился, но чувствовал себя очень неуверенно, хотя формально оставался председателем Госбанка. Когда Шейнмана попытались снять, Рыков пригрозил, что подаст в отставку.

В конце года было решено отправить Шейнмана в Америку. Шейнману приказали прервать переговоры и возвращаться. Он приехал в Берлин, это был апрель года, и сообщал, что собирается через неделю отплыть на пароходе на родину. У него опять начался какой-то приступ. Он писал Рыкову, что еще не обращался к врачам, но, в общем, собирался в Москву.

Он написал письмо полпреду Крестинскому, а посредником своим выбрал германского социал-демократа Пауля Леви. Причем не пройдет и года, как Леви выпадет из окна: Апрель года, еще не было привычки, а Шейнман — первый крупный невозвращенец, сановник. И опять же — первый случай, когда столь высокого ранга невозвращенец сумел договориться со Сталиным.

Шейнман пообещал, что не будет выносить сор из избы, будет молчать, перечислит в Москву деньги, которые находились на его личном счету, но — только оставьте меня в покое, дайте спокойно жить с семьей в Германии. И ему это удалось? ОГПУ тут же установило за ним слежку, было принято соответствующее решение Политбюро.

Шейнману передали, что если он будет вести себя хорошо и не причинит вреда советской власти, то через какое-то время ему позволят работать за границей, дадут какую-нибудь небольшую должность. Да, и Шейнман жил и ждал, когда же ему дадут какую-то должность.

И он получал ее там, в Германии? От него также потребовали, чтобы он написал опровержение по поводу слухов о том, что устроился работать в германском банке.

Я не знаю, писал ли он такое опровержение или нет. Конечно, все это пытались сохранить в тайне, но о том, что Шейнман стал невозвращенцем, скоро узнали все, и в СССР эти слухи проникли вместо него председателем Госбанка быстренько назначили Пятакова. И узнали об этом, конечно, в эмиграции. Очень долго он не мог получить никакой работы.

Но в ноябре года полпреду в Германии Хинчуку разрешили его пригласить на празднование годовщины Октябрьской революции. А в начале года все эмигрантские газеты написали, что между Сталиным и Шейнманом достигнуто примирение. Шейнман был назначен управляющим лондонской конторой Интуриста. И я читал доносы тех, кто с ним работал.